«Московские Новости» №37 от 15 - 22 сентября 1996 г.
(рубрика ПОКОЛЕНИЕ ИКС)
Александр Буртин
Вежливый отказ Романа Суслова
Эта история всегда казалась каким-то красивым мифом. Всем было
известно, что уже пять лет назад лидер «Вежливого отказа» - одной из
самых лучших и, безусловно, самой сложной и изящной русской
рок-группы - укатил куда-то в глухую деревню, стал фермером и никого
к себе не пускает. На фоне нудной суетности последних лет жизни
отечественного рок-н-ролла - всех этих мертвящих тусовок,
презентаций, пресс-конференций, клубов, радиоэфира, деланного
апломба, нотаций и кокаина - опыт Романа Суслова выглядел прекрасной
загадкой.
Кен Кизи варит сыр в Орегоне, Ян Андерсон забросил свой «Jethro
Tull» и разводит на шотландском побережье рыбу, Рома Суслов с женой
Аней выращивают в Тульской области корма - осуществленная утопия
контркультуры.
Но за извечными образами поэта-пастуха или пришедшего к простоте
авангардиста в каждом конкретном случае стоят совсем не похожие друг
на друга жизни. Зачем все-таки нужно было, бросив все, удирать из
этого мира? И зачем теперь, извлекая группу из небытия, начинать
все по новой?
ИНТУИЦИЯ
РОМАН: А мы тогда не рассматривали свой отъезд как бегство.
Собственно, это не было сколько-нибудь продуманным шагом - все
сложилось как бы случайно. Был девяностый год, мы вернулись со
всяких гастролей - в Скандинавию ездили, в Италию, и чувство было
такое, что нет ничего невозможного, что никаких тормозов, делай что
хочешь. А делать-то нам было особенно нечего: мы как раз записали
«Этнические опыты», поставили очередную точку. В это время кто-то
позвонил и предложил купить трех лошадей - они бы иначе под нож
пошли. А у нас такой кураж: «Что? Лошадки? Запросто!» Купили. А куда
девать? И тут как раз всплыл вариант с покупкой дома под Белевом,
Аня загорелась безумной идеей спасать этих несчастных лошадей, а я
решил: почему бы и нет?
Хозяйство тоже сложилось без всякого плана. Коняг надо было чем-то
кормить, я принялся выбивать технику. Преуспел, конечно, не очень -
просто в силу невозможности давать взятки или выстаивать в очередях
среди этих несчастных фермеров, которые плакали у кабинетов
начальников и просили какие-то трактора.
АННА: Нет, на самом деле в провинции начальники все-таки поприличнее
столичных. Там если вы пришли к человеку и он не полный идиот, то он
вас выслушает и будет что-то конкретно решать. Голову не морочат. Да
и людей, готовых просто помогать, гораздо больше. Вот с милицией у
нас очень человеческие отношения, чуть что - они сразу же:
«Ой-ой-ой, надо помочь».
РОМАН: Ну, там все есть - и помощь, и взятки, и водка. Но, в общем,
Аня права - первый кусок земли нам по просьбе председателя райсовета
дали. А второй вообще как-то сам собой достался: колхоз его совсем
бросовым считал. А нам для сена он идеально подходил. И потом, место
красивое.
- Погодите, погодите. Если какая-то случайность так легко смогла
выбить вас из вязкой московской жизни, значит, в этой жизни не было
смысла...
АННА: Нет, скорее, появились новые возможности. При советской власти
ведь не только за кордон нельзя было уехать, но и в глубинку. Что
там было делать-то? Поэтому, когда появилась возможность, кто-то
рванул за рубеж, а кто-то в деревню. Внутренняя потребность и у тех,
и у других была и раньше.
Эпоха, конечно, тоже свою роль сыграла: видимо, каким-то шестым
чувством мы поняли, что теперь всем придется не музыку писать, а
локтями сучить, за популярность бороться. Ну и подсознательно
сообразили, что лучше уж картошку сажать. Наш отъезд был всплеском
интуиции.
РОМАН: Но все это не было каким-то «отрясением праха», мы ни с чем
особенно не порывали - нас было двое, нам помогал Анин брат, ее
семья купила нам первый трактор. А то, что тогда казалось случайным,
сегодня оказывается исполненным смысла. Прочувствовать это на себе -
очень интересный опыт.
АННА: Опыт и был нашей настоящей целью; если бы мы двинули туда
деньги зарабатывать, то потерпели бы полное фиаско. А тот, кто ищет
опыта, всегда получает свое.
- А то, что жизнь выписывает такие кренделя, вас не пугает?
РОМАН: По природе я скорее склонен существовать по программе,
задаваемой обстоятельствами, историей, родителями, - мне так
довольно комфортно. Мне нравилось быть отличником и в школе, и в
институте, меня не мучило то, что моя судьба решается другими.
Заданности у меня в крови хватает. Поэтому сюрпризы, которые я сам
себе преподношу, меня только радуют - значит, все в порядке, еще не
умер. Я не хотел бы ставить перед собой жизненные задачи и выполнять
их, отсекая все лишнее. Мне нравится более тонкое отношение к миру,
нравится прислушиваться к случайностям и сверять их с внутренним
чувством правильности происходящего.
ПЛАНЕТА ЛЮДЕЙ
- Если ваш отъезд не был бегством, зачем было устраивать там такой
заповедник?
РОМАН: В смысле никого не пускать? Это было просто продолжением
нашего московского поведения. Здесь мы тоже играли свою, достаточно
чистую музыку, недоступную воздействию чего-либо внешнего. И в
деревне хотели создать что-то совершенно свое. Круг друзей у нас
всегда был невелик, но хорошо отобран.
- А новые друзья появились?
РОМАН: У нас там странные друзья. Вот у Ани есть одна женщина,
Маргарита Федоровна, бывшая агрономша, на пенсии, одинокая. Мы к ней
в гости ходим. А у меня друг - директор хлебоприемного пункта в
Белеве, ему уже 63, лагеря прошел. И все. Знакомы-то мы,
естественно, со всеми.
- Ну и кто они, эти «все»? Как-то вы говорили, что местные
колхозники - это "дворняжки", на которых действует только сила. А
теперь рассказываете про их душевность...
РОМАН: Да, в отличие от города, там остались какие-то ростки
человеческого - нелепые и одновременно обильные. Когда натыкаешься
на эту жилу, видишь, что она бесконечная. Это греет. А сила как
основной способ контроля над работниками - вещь довольно очевидная.
АННА: Надо понимать, что 80 процентов взрослого мужского населения
там страшно пьют, они просто больные люди. И общение получается
таким... медицинским - продуманным и грубым. Не давать им пить
совсем нельзя - значит, надо рассчитывать, что сейчас ему нужно
налить сто граммов, а потом он дожен вести себя так, чтобы получить
следующие сто пятьдесят. И надо следить, чтобы он не перехватил
где-нибудь на стороне.
- А не оборачивается ли это обычным использованием людей?
РОМАН: Ну да, так они же за это приличные деньги получают. В колхозе
было бы в два раза меньше, если бы там вообще платили.
- Но вы сами говорили, что хотите какого-то неординарного строя
человеческих отношений. Вы же не считаете правильным, что
какой-нибудь бандит в клубе требует: «Мурку давай!» А он тоже вам
деньги платит.
РОМАН: Вообще говоря, этот бандит прав, хотя нам это и неприятно.
Тут ведь производство. Решили, что будем добиваться конкретного
результата - значит, надо учиться поступать так. А сомневаться можно
по осени.
АННА: Да мы ведь много думали об этом, переживали. Я всех пьяниц
собирала, зеков каких-то, жалела их, ныла: «Рома, давай возьмем на
работу, они такие голодные». А в результате они убили нашу собаку,
отвернули головы кроликам... Деревенская жизнь научила нас: нельзя
выдумывать за людей их будущее. Мол, сейчас он бросит пить, станет
человеком. Нет.
РОМАН: Аня их приводит, а потом сама же силой с трактора стаскивает,
когда видит, как они ездят. Я как-то так сразу выгнать не могу: ну,
живет же у нас человек, ужинаем вместе. А Анна уже научилась. Лет
пять назад был всплеск фермерства, многие попытались бросить пить,
землю взяли. Сейчас почти все они торгуют, у нас в округе настоящих
фермеров двое - я и еще один.
ШАГ ЧЕРЕЗ ГРАНИЦУ
- Кен Кизи перед тем, как уехать в деревню, заявил, что литература
умерла и писать он больше не будет. Вы тоже перестали сочинять,
почему?
РОМАН: Трудно сказать. Здесь не было какого-то отрицания одного
другим; музыка и земля - вещи параллельные. Но ведь дело-то новое,
всех сил требовало. Физический труд до сих пор представляет для нас
проблему: грязь страшная, вставать надо черт-те когда...
- А творческой пустоты не было?
РОМАН: Я ведь тоже сужу по собственной «поверхности», а на ней
ничего не проявлялось, наброски не лезли.
- Это не пугало?
РОМАН: Конечно, нервничаешь какое-то время. Но такие периоды должны
случаться, я понял, что молчание - это не симптом болезни.
- А почему снова начали писать? Был же какой-то момент, когда вы
придумали первую песню после пятилетнего перерыва.
РОМАН: Все ведь не так происходит. Иногда что-то начинает звучать в
голове, а ты долго не обращаешь внимания, не пытаешься оформить.
- Вы туда даже гитару вроде не брали. Это был символический жест?
РОМАН: Да нет, там просто климат плохой для инструмента.
- Громкая фраза «рок-н-ролл мертв» наконец потеряла свою
актуальность - это уже никого не беспокоит. Эпоха действительно
кончилась, появилась какая-то новая культура, даже бывшие корифеи
рока типа Роберта Фриппа записывают техно. Ощущаете вы связь с
уходящей рок-н-рольной традицией или вас радуют модные направления?
РОМАН: Ни то, ни другое. Рок был выбран просто как современная на
тот момент музыкальная форма. А сейчас я от этого однообразия
звучаний уже подустал. Впрочем, черт его знает: может, и есть
какая-то связь с этой традицией - я вот обычно не люблю, когда на
сцене шумно, а порой, наоборот, так захочется погреметь. А техно
меня не радует. Это музыка довольно рассудочная, описательная,
типичный европейский авангард. Мне вообще мало что нравится; хотя
была тут радость - послушал как следует Фреда Фрита, фильм их
посмотрел «Шаг через границу», - и все оказалось мне очень близким:
мелодийные темы, ритмический рисунок. Очень смешная и естественная
музыка.
- Если рок для вас - это случайно выбранная форма, значит, и ваши
выступления тоже только лишь стилизация под рок-концерты. Но ведь
для публики рок-концерт - это сакральное действо. Хорошо ли
притворяться жрецом?
РОМАН: Выход на сцену - это некая неизбежность: раз написал, надо же
произнести. Я на гитаре со сцены с восьми лет играю. Привык.
- То есть неприятная необходимость?
РОМАН: Нет, конечно. Если б я не любил... Трудно сказать: как целое
концерты мне редко нравятся, но на каждом из них бывают какие-то
пиковые музыкальные удачи, катарсические моменты, которые
подсознательно очень хочется повторить. А публике сейчас сакральное
действо не очень-то нужно. Я по последним концертам заметил: новая
аудитория появилась - способная, чуткая, но холодная. Соплей у нее
нет, хотя иногда и хотелось бы.
АННА: Что касается роли жреца, экстатического надрыва, то меня этот
надрыв обычно не убеждает - уж больно он какой-то хилый,
болезненный.
- А где здоровый?
АННА: А вот, кстати, в поле здоровый.
РОМАН: Но и там, и там есть ощущение восторга. Правда, на концерте
драйв ощущаешь в процессе, а в поле, в основном, по сделанному:
глядишь на эти двенадцать гектаров, которые ты за день нафигачил, и
чувствуешь, как дух захватывает.
АННА: Да там и в процессе страшно похоже. Все нормальные крестьяне в
поле утром выезжают, а мы со всей этой компанией полдня валандаемся,
вся работа в темноте идет. Так это натуральный концерт, вечеринка.
Вся техника светит, все огромное (я помню первое свое впечатление от
комбайна - настоящий монстр, инопланетное чудище; и он тут под
тобой, ты им рулишь, ух!), все грохочет, тонны сена летят.
Фантасмагория! И чувство там бывает как на концерте, когда тебя не
слушают: «Задавить. Прижать этих мелких - ну кто они? Задавить!»
Пафос тракториста. Вы бы в это время на Рому посмотрели - вот где
надрыв.
- Но, в отличие от концерта, работа в поле вряд ли воспринимается
как ритуал.
РОМАН: Как сказать. Элемент литургии тут тоже есть - в постоянном
осознании того, что ты что-то творишь с землей. Даже не с землей, а
с Землей, чувство слияния с планетой. Утилитарной пользы в нашей
деятельности мало - кто еще с таким упорством выращивает траву?
Типичный ритуал.
- Но вы же ее продаете?
РОМАН: Продаем, в Москву возим, там ведь, если приглядеться, в
каждой подворотне по лошади стоит, в каждом гараже и детском садике.
Одна дама трех коров завела.
АННА: Сколько знакомых у нас с этим сеном появилось! Есть одна
безумная женщина, которая во Внукове полсотни коз держит. Так она
Рому любит - у окна ждет, встречает, бегает с козами по взлетной
полосе. Да что говорить, вся наша жизнь теперь - это сено.
Как и многие, я привык к миру масок, усвоил, что интервью с артистом
- это инструмент создания имиджа. И потому упорно пытался подогнать
собеседников под какое-нибудь комфортное клише. Мы говорили много
часов, а шаблон все не находился - передо мной сидели просто
независимые, самостоятельные люди, удивительно нормальные. От
предлагаемых банальностей они вежливо отказывались. И я понял, что
весь интерес только в них самих. |
|